Дата публикации: апрель 2007 года

17 марта в рамках нового совместного проекта Европейского университета и книжной сети «Буквоед» на площадке «Буквоеда на Восстания» состоялось выступление известного антрополога, археолога, доктора исторических наук Льва Клейна. Лев Самуилович, которому скоро исполнится 80, много лет преподавал курсы по культурной антропологии в разных университетах мира. В своем выступлении «Третий эволюционизм: гены и мемы» он рассказал о современных течениях в антропологии – это тема одной из глав его книги, посвященной истории антропологических учений. Книга подготовлена к печати, но еще не опубликована, однако, с любезного разрешения автора мы имеем возможность представить читателям небольшой отрывок из книги, непосредственно связанный с темой выступления.

Фото Светланы Николаевой

Есть поистине неумирающие учения и течения в науке. К их числу принадлежит эволюционизм. Его хоронили уже дважды – в конце XIX века и в последние два десятилетия ХХ-го. Но он снова воспрянул – в виде ряда учений эволюционистского толка. Даже трудно подыскать им общее наименование. Это уже третий этап эволюционизма. Приставка нео- уже использована для второго этапа. Пост-эволюционизмом его не назовешь: слишком явные признаки именно эволюционистского содержания. Для его вариантов есть немало кличек, но каждая имеет узкое бытование и не охватывает другие. Назвать его «последним» рискованно – возможно, это не последний. Условно я обозначил его «третьим».

<…>

Эгоистичный ген и неуловимый мем

Первой ласточкой этого взлета была книга Ричарда Докинса (Richard Dawkins) «Эгоистичный ген». В этой книге дарвиновский естественный отбор был поставлен во главу угла в эволюции, но с учетом того, что он действует не на признаки фенотипа сами по себе, а на лежащие в их основе гены. Проходит сито отбора тот ген, который обусловливает признаки (физические и поведенческие), наиболее приспособленные для выживания в данной среде и обеспечивающие организму с этим геном наибольшие возможности воспроизводства (рождения потомков с унаследованным этим геном). Таким образом, эволюция оперирует именно генами. Она заботится о том, чтобы был отобран лучший ген, чтобы он прошел сито отбора, чтобы другие гены той же функции были отброшены, чтобы он был воспроизведен, унаследован, размножен в копиях – реплицирован. Все в эволюции поставлено на службу этому процессу. Природе нет дела до интересов многих организмов, до их чувств и судеб. Организмы приходят и уходят. А лучшие гены живут долго. Все устроено так, чтобы лучший ген мог проявить себя, чтобы он реплицировался и жил в идеале вечно, а из организмов – только те важны, которые несут наилучший ген, и постольку важны, поскольку они могут пронести этот ген, сменяя друг друга. Интересы успеха гена могут придти в столкновение с интересами приютившего их организма (например, для успеха гена может быть выгодным, чтобы организм рано погиб, дав жизнь потомкам). Ген о себе позаботится. Это очень эгоистичный ген. Отсюда название книги. Даже человеческий альтруизм диктуется эгоистичными интересами генов.

Но суть книги не в этой красивой метафоре. Докинс пришел к выводу, что эволюция культуры происходит тем же порядком, только наследование идет не биологическим способом, а культурным – путем обучения и подражания. Есть наследование выработанных обществом культурных качеств – традиции. Есть естественный отбор культурных элементов – одни соответствуют задачам адаптации и сохраняются в культурном багаже, другие выпадают из него. Докинс предложил ввести для обозначения таких дискретных элементов культуры термин «мемы». Мемы – это единицы культурной информации. За ними также стоят материальные явления – изменения в нейронах мозга, связанные с мыслью. Точно так же, как гены передаются от поколения поколению при биологическом воспроизведении, так мемы передаются от индивида индивиду, только обучением, и побуждают их действовать, а естественный отбор благоприятствует тем индивидам, чьи действия оказываются более выгодными для выживания. Мемы так же эгоистичны, как и гены. В 1981 году социобиологи Чарльз Ламсден (Charles J. Lumsden) и Эдвард Уилсон (Edward О. Wilson) в своей книге «Гены, разум и культура» назвали культурную единицу, аналогичную гену, не мудрствуя лукаво, «культурген», но это название не привилось.

В 1982 году Докинс выпустил еще одну книжку, развивающую его аналогию, «Распространенный фенотип». На сей раз речь шла о поведении и культуре, которая во многом аналогична физическим признакам человека. В свое время Гордон Чайлд (Gordon V. Childe) называл первобытное орудие «удлиненной рукой». Теперь Докинс обобщил метафору.

Его понятие «мем» очень понравилось публике, стало употребляться в дискуссиях, вошло в Оксфордский словарь английского языка. Появились книги других биологов с использованием этого понятия, например, в 2000 году вышла книга Сьюзан Блэкмор (Susan J. Blackmore) «Машина мемов», в 2002 – книга Стивена Шеннана (Steven Shennan) «Гены, мемы и человеческая история. Дарвиновская археология и культурная эволюция». Предложено даже выделить особую науку – «меметику» (сборник 2001 года под ред. Роберта Онгера (Robert Aunger) «Дарвинизируя культуру: Статус меметики как науки»).

В 1995-1996 годах Дэниел Деннет (Daniel Dennett) и Бен Каллен (Ben S. Cullen) выдвинули еще одну трактовку мемов. Исходя из их «эгоистичности», то есть из того, что культурные идеи могут действовать и вопреки интересам индивида, в чьем сознании они сидят, эти исследователи охарактеризовали их как паразитирующие на человеке и предложили именовать их «культурными вирусами». На это, как указывает Шеннан, несомненно повлияла практика современного маркетинга и рекламы, использующей заражение идеями, которые отнюдь не обязательно в интересах потребителей, но непременно в интересах продавцов. В 2000 году Сет Гоудин (Set Godin) развивал ту же мысль в книге «Освобождение вируса идеи», а больше всего развитию этого варианта теории уделил Каллен. Он рано умер (в возрасте 31 года) и в 2001 году его друзья собрали и посмертно издали его статьи отдельной книгой «Заразные идеи: Об эволюции, культуре, археологии и теории культурных вирусов». Каллен больше других уделял внимание исследованию этих культурных элементов в археологии. Он считал, что типы керамики и мегалитических могил представляют такие культурные вирусы и распространяются именно как вирусы. Но этот вариант не заменил теорию мемов.

Эта теория эволюции вызвала и шквал критики. Во-первых, она в принципе мало отличается от социобиологии – как и та, проводит биологический детерминизм: многих не устраивало то, что человек выглядит в ней пассивным орудием генов и мемов, проходящих свои собственные перипетии. Во-вторых, мемы у Докинса слишком четко привязаны к индивидам. Это соответствовало общественному тяготению к индивидуализации в Америке и Англии в правление Р.Рейгана и М.Тэтчер. Но правление их было недолговечно, и все время существовала оппозиция – как политическая, так и идейная. В-третьих, если гены разработаны в микробиологии детально, материализованы под микроскопом, подлежат манипулированию, то мемы, будучи идеями, неясно переведены в единицы информации и дальнейшей детализации не подвергнуты. Теоретически они постулированы, но что дальше с ними делать, непонятно.

<…>

Теория коммуникации применительно к культуре

У меня есть свой собственный небольшой опыт разработки эволюционной концепции и помимо идей о противоречии между природой человека и цивилизацией. Я не выбирал между внешними и внутренними факторами эволюции, не выделял из них одну-единственную первопричину движения – я просто перенес интерес в другую сферу. По сравнению с работами тех эволюционистов, о которых здесь шла речь, мой опыт значительно скромнее и гораздо неудачнее. Но поскольку он представляется мне принципиально иным, нигде более не испробованным, я уделю ему некоторое место.

Я давно подметил, что очень часто каждая новая объяснительная теория, выдвигаемая как принципиально новая и противоречащая всем остальным, отвергающая все остальные, на деле справедлива относительно какой-то части проблемы и оставляет поле для других объяснений. То есть очень разные теории только с виду противоречат друг другу, а на деле являются взаимодополняющими. И в археологии, как в физике, более глубокий уровень понимания достигается той теорией, которая включает в себя все предшествующие теории как частные случаи. Меня обуревала идея синтеза. Я считал ее перспективной применительно к определению природы наук, полагая археологию, этнографию, письменное источниковедение и другие подобные науки дисциплинами одного ряда – источниковедческими, а историю и преисторию – науками другого ряда, нацеленными на исторический синтез. Эту идею принял от меня и Л. Б. Вишняцкий, разрабатывающий преисторию именно как науку синтеза.

Во всяком случае, концепция, к которой я склонился, позволяет, мне кажется, не выбирать между миграциями, влияниями и автохтонностью в определении генеральной линии развития культуры, а объединить их в единой теории. Рассматривая разные первопричины, я приходил к впечатлению о том, что их противоречивость – кажущаяся, а реально они взаимодополнительны. Я стремился найти какую-то идею, которая бы позволила выявить более широкую основу для включения разных выдвигавшихся причин. Основу, которая бы, по крайней мере, не исключала их.

Еще до взлета Третьего эволюционизма я выдвинул собственную теорию, объясняющую причины культурных изменений и выявляющую аспект, как мне кажется, не затронутый в трудах «Третьего эволюционизма». Я нашел, как мне кажется, еще один, очень важный источник изменений в культуре – в частности и в той, которая предстает нам, археологам. Источник, не отвергающий все другие, а то включающий их, то выключающий. Для этого я использовал теорию коммуникации.

Если культуру можно представить как некий объем информации (это уже проделано до меня), то передача ее от поколения поколению выглядит как система коммуникации, только растянутая не в пространстве, а во времени (или не только в пространстве, но и во времени). Если так, то изменения в культуре суть в большой мере результат обычных нарушений в системе коммуникации. Нужно выяснить, чем вообще вызываются нарушения в технической системе коммуникации – скажем, в телефонной сети, радио и т.п. Сейчас эти критерии разработаны, а когда я выдвигал эту идею, солидных разработок еще не было (или я их не нашел), пришлось додумывать самому. Я собрал возможные причины нарушений в технических сетях: разрывы контактов, неполадки в шасси, слабость или узость каналов связи и недостаточное их количество, недостаточная повторяемость сообщения и т.п. Все это легко выражается количественно.

Затем надо было найти, какие вещи в культуре аналогичны по природе тем или иным видам нарушений технической сети коммуникации. Я это сделал. Скажем, повторяемость сообщения – это регулярно повторяемые операции, навыки, обряды, есть их календарные циклы – ежедневный, годичный, жизненный (родины, инициация, свадьба, похороны). Часто повторяемые обряды, конечно, легче запоминаются и точнее передаются молодежи. Каналы связи – это очаги энкультурации и социализации личности: семья, школа, двор, армия, литература. И т.д.

Я нацеливал свою концепцию на решение задач археологии. Например, если в миграцию отправляется не все общество, а только его воинская, молодежная фракция, то на новом месте мигранты не сумеют воспроизвести все обряды и обычаи своего этноса просто потому, что недостаточное количество раз участвовали дома в их осуществлении. Ежедневно повторяющиеся обряды они воспроизведут точно, а вот похороны вряд ли. Сколько раз им довелось участвовать в похоронах? Таким образом, шасси сокращено, часть каналов оборвана, повторяемость информации слаба. Эти обряды и обычаи (в том числе погребальный) на новом месте неизбежно изменятся без всякого воздействия других этносов или субстрата. А археологи скажут, что это не та культура!

В общем, эта теория нацелена ответить на «проклятый вопрос» археологии – вопрос о смене культур, о причинах видимых в материале изменений во времени, то есть при передаче культурной информации от поколения поколению. Эволюционисты видели причину разрывов в лакунах, миграционисты – в приходах нового населения из белых пятен, трансмиссионисты – в культурных влияниях со стороны, и так далее. Я предложил новый ответ: объяснить хотя бы часть причин введения новшеств разрывом с традицией из-за неполадок в самом способе передачи информации от поколения поколению. Новый ответ – это ведь новая концепция. Таким образом, начавшись в рамках неоэволюционизма (постановкой проблемы внутренних факторов эволюции, без внешних воздействий), мое предложение, в сущности, означало выход за пределы неоэволюционизма, к новому -изму. Можно ли это также причислить к Третьему эволюционизму – не уверен. Возможно, это вообще не эволюционизм, поскольку условия применения этой концепции вообще не требуют направленности изменений и какого-либо усложнения. Решается лишь вопрос о связности или несвязности потока изменений (любого, в том числе и эволюции) и предложены возможные причины несвязности. Поскольку вопрос поставлен в зависимость от фактов и возможно их количественное представление, это научная постановка вопроса.

Если обозначить как-то это предлагаемое направление исследований, то наиболее логичным и последовательным было бы громоздкое слово «коммуникационизм».

Однако по тогдашним условиям, да и вследствие своей занятости другими интересными проблемами, я не сумел представить свои идеи в виде книги, да еще на повсеместно читаемых языках. Я смог выпустить только несколько очень небольших статей на русском языке, с конспективным изложением теории (публикации 1972, 1981, 1997 гг.). Их почти никто не заметил. Только одна коллега (В. Б. Ковалевская), сказала мне, что это самая интересная из моих работ. Я готов с ней согласиться. Работа осталась невостребованной.

Хотелось бы надеяться, что время признания этой работы еще впереди. К сожалению, мое личное время уходит.